Джек Николсон

.

Интервьюер Нэнси Коллинз
29 марта 1984 года
Едва ли вашего героя астронавта Гаррета Бридлава из фильма «Слова нежности» можно назвать любимцем женщин. Были ли трудности с ролью парня средних лет, потерявшего форму?
– Нет, потому что мне всегда хотелось играть людей старше себя. Раньше я выступил в ролях Уолтера Хастона, Эдуарда Арнольда, Чарльза Бикфорда. С ними не было проблем. Этот же персонаж превратился в фобию: люди думают, что он доставил много проблем, а на самом деле – никаких. Из реальной жизни мне известно, что люди средних лет очень привлекательны.

Я чувствую, что превосхожу всех тех ребят, которые сидят на строгих диетах. Они бегают; они сумасбродят; их кожа всегда отлично выглядит, а я чувствую, что сорву банк, если буду вести себя иначе. Кроме того, я физически рассечен больше, чем какая-нибудь лягушка на уроке биологии: это мои брови, мои глаза, мои зубы. А теперь – и мой желудок. Двадцать пять лет обо мне писали, что я совершенно лысый, а теперь и они все лысые, и – посмотрите. (Показывает на голову.)
С четырех лет у меня был избыточный вес. Конечно, я всеми силами борюсь с ним, но это всегда меня раздражает. Я не хочу слишком возносить мою роль и мою работу, но разве они для меня значат не больше, чем мой вес?
Одна из тем в «Словах нежности» – сексуальная жизнь и кризис среднего возраста. Вам сорок шесть лет. Вы испытали какие-либо проявления кризиса среднего возраста?
– О, конечно. Вы знаете, сколько колец на вашем дереве. Примерно то же имеет в виду Мик Джаггер, когда говорит, что было бы ужасно петь рок-н-ролл в сорок лет. Ну, не так ужасно, как ему ныне представляется. Я сознаю, что в моей работе возраст – важный фактор, поэтому иду на ограничения, прежде всего в профессиональной сфере. Не хочу быть человеком, который, пройдя определенный этап физического развития, считает, что молодые женщины действительно предпочитают его как мужчину. Это образ, которого я всегда чурался. Надеюсь, я не настолько уязвим, но мог бы быть. Это глупая роль, роль клоуна. Я не прочь сыграть ее, но не хотел бы быть таким.
Мне кажется, вы знаете о вашей репутации бабника. Не создается ли такое ассоциативное мнение из-за вашей дружбы с Уорреном Битти?
– Верно, ассоциативное. Вот что за ночь сейчас? Вы слышите, чтобы мне звонили женщины? Ведь они знают, что я здесь. Послушайте, это просто дерьмо собачье. Не могу же я ходить и говорить, что я не бабник, это ведь глупо. К тому же у меня нет причин отрицать этот слух, разве только он начнет оказывать влияние на мое реальное положение.
Еще ребенком я испытал замешательство, когда понял, что все остальные мальчишки лгут, рассказывая о своих мужских достоинствах. А я-то думал, что они говорят правду. В возрасте от шести до десяти лет я им верил, а в одиннадцать сказал: «Парни врут». В результате этого сдвига мне очень трудно лгать о моих достоинствах и моем опыте. Именно в связи с моей репутацией я испытываю легкое замешательство, когда на меня так смотрят, потому что мне слишком доверяют.
Но ваши зрители хотят вам верить. В частности, мужчины любят проживать чужую жизнь. Им хочется думать, что быть звездой полнометражного фильма – значит иметь много женщин.
– Это мне нравится. Я не против. Так и есть. (Широко улыбается.)
Вы однолюб? Смогли бы вы хранить верность, чтобы поддерживать важные отношения, как, например, ваши отношения с Анжеликой[130]?
– Естественно, я не однолюб. Но до сих пор был однолюбом, и только поэтому мне не стыдно в этом признаться. Какая разница? Разве что только для вида – казаться хорошим. Я верю в это только по причине жизненного опыта. Если в чем-то я обладаю достаточным опытом, то мне плевать на чужую теорию.
Послушай, однолюб ты или нет, женщины все равно подозревают тебя в измене.
Вас воспитывали женщины: Этель Мэй, которую вы считали матерью, и две ее дочери, Лоррейн и Джун. Последняя была старше вас на семнадцать лет. Муж Этель Мэй, пьяница, не часто бывал дома, и она содержала всех, открыв салон красоты в городке Нептун (Нью Джерси). После смерти Джун в 1975 году открылась правда: вы были незаконнорожденным! Этель Мэй на самом деле была вашей бабушкой, но выдавала себя за мать, а Джун, о которой вы привыкли думать как о вашей сестре, была вашей биологической матерью. Как вы это перенесли?
– Я снимался в «Судьбе», и кто-то позвал меня к телефону – думаю, звонили в связи с посвященной мне статьей в журнале Time. В конце концов я получил официальное подтверждение от Лоррейн. Я просто онемел. Поскольку я был в работе, то пошел к режиссеру Майку Николсу и сказал: «Вот что, Майк, ты знаешь, что я актер высшей категории. Я только что кое-что узнал – кое-что открылось, – поэтому присматривай за мной. Не позволь мне покончить с собой».
Вы знаете, кто ваш отец?
– Только Джун и Этель знали, но никогда никому не рассказывали.
Какой была эта женщина, Джун?
– Вкратце? Талантливая семнадцатилетняя девушка, которая едет в Нью-Йорк и Майами как танцовщица некоего Эрла Карролла и занимается цыганскими танцами… Какое-то время она числится любовницей (шоумена) Пинки Ли. А когда начинается война, превращается в ирландско-американскую патриотку, девушку, работающую на контрольно-диспетчерском пункте в «Уиллоу ран», центре по отправке домой военнослужащих Второй мировой войны. Выходит замуж за сына богатого нейрохирурга с Востока, одного из самых известных американских летчиков-испытателей… И они ведут вполне деревенский образ жизни в Стоуни Бруке (Лонг-Айленд), где я всегда проводил лето в такой приятной атмосфере людей из высшего общества.
И вы все время считали, что Джун – ваша сестра?
– Точно. Брак разрушился из-за проблемы с пьянством, и, как и все домашние девушки, она возвращается домой. Она ездит в Нью-Йорк, обучается танцам у Артура Мюррея и, приняв самостоятельное решение, едет в Калифорнию со своими детьми… где работает на авиационном заводе, обучаясь на секретаршу. Я приезжаю в Калифорнию и живу самостоятельно. Она становится помощником закупщика у Дж. Ч. Пенни, потом заболевает раком и умирает.
У нас с Джун было много общего. Я и она упорно боролись. То, что она мне ничего не сказала, не облегчило ей жизнь, но она не сделала этого, потому что нельзя было знать, как бы мальчишка отреагировал на это известие. Когда Джун умирала, я нашел работу в Мексике. Сначала – много недель – работа в студии звукозаписи. Сандра[131] была беременна Дженнифер, а Джун умирала. Она посмотрела мне прямо в глаза и спросила: «Подождать?» Иными словами: «Постараться ли мне выжить?» И я сказал, что не надо.
Знаете, я решительный противник абортов. И не признаю иной точки зрения. Мое единственное чувство – это благодарность, буквально, за мою жизнь. (Если бы Джун и Этель были) не такими сильными, я бы никогда не родился. Эти женщины подарили мне жизнь. Это феминистский рассказ чистейшей воды. Они дали мне прекрасное воспитание. Я до сего дня ни у кого не занял ни гроша и никогда не чувствовал себя неспособным о себе позаботиться. Они определенно научили меня быть самодостаточным.
Ведь вы изначально любите женщин?
– Да, изначально. Отдаю предпочтение обществу женщин и питаю к ним глубокое уважение. Я опьянен женской таинственностью. Я всегда говорю молодым людям, что существуют три правила: они ненавидят нас, мы ненавидим их; они сильнее, они красивее; и, самое главное, они ведут нечестную игру.
Что привлекает вас в женщинах? Однажды вы сказали, что вам нравятся женщины соблазнительные, но недоступные.
– Не столь категорично. Я бы сказал, что не важно, красива женщина или нет, но меня привлекает то, что я считаю красивым. В остальном мне бы хотелось, чтобы женщины, которые меня привлекали, все еще были со мной. Они не нужны мне недосягаемыми, я даже не хочу их, если они недоступны!
Как вы думаете, вы сексуальны?
– Знаю, что для кого-то – сексуален. В сиюминутных ситуациях, мне всегда так кажется, женщины ассоциируют меня с моими героями, и в отношениях с женщинами это работает против меня. Это работает на меня, потому что обо мне знают, а женщины любят иметь связи с известными людьми. Но, в моем представлении, это работает против меня. Получается, что если я заинтересован в общении с каким-то человеком, то я прошу прощения за то, что я кинозвезда.
Вы сказали, что именно вы разрывали все ваши любовные связи.
– Правда, все, за одним исключением. Но опять-таки как у всех мужчин: у вас нет уверенности, что вы не рвете с ними, потому что не знаете, как от них уйти.
Кстати, вы когда-нибудь лечились у психотерапевта?
– Я лечился по методу Райха, насквозь сексуальному.
Вы прошли весь курс психоанализа по Райху без одежды, нагим?
– У-гм. Мне не потребовалось никакого рационалистического объяснения. Работало со мной вот так… (Щелкает пальцами.)
Однажды вы сказали об актерской игре: «Вам надо решить, какова ваша сексуальность в данной сцене. Все остальное придет». Ведь сексуальная часть игры для вас очень важна?
– Это ключ. Ключ ко всему. Вообще, секс – моя излюбленная тема. Но я боюсь говорить о нем из-за Анжелики. Она как-то сказала: «Как бы ты чувствовал себя, если бы я сидела с каким-нибудь интервьюером и рассказывала ему, что я чувствую в связи с сексом и занятием любовью. Я знаю, ты разозлился бы». И я подумал: «Именно так, ты абсолютно права». Но это дихотомия. Я жажду честности в жизни. Как художник – жажду ясности. Я бы любому, любому живому существу рассказал о себе, и в этом рассказе было бы много фактов не в мою пользу.
Вы знаете, что о вас говорят как о человеке, которого засосали наркотики. Это правда?
– Засосали наркотики? Нет. И никогда этого не было. Связан ли я с наркотиками? Да. Но, например, хотя я говорю – постоянно, – что курил марихуану, я никогда никому не говорил, что я употреблял кокаин. Никогда и никому.
Тогда почему вам кажется, что люди думают, будто вы употребляете кокаин?
– Мне кажется нормальным предположить такое, особенно о том, кто не делает тайны из своей частной жизни. Я должен укорять только самого себя. Не уверен, что мне следовало быть настолько откровенным. Я думал, что это хорошо, потому что, прежде всего, я за легализацию и потому что знаю, чего это стоит. В данном случае цифры лгут.
Как бы вы охарактеризовали употребление вами наркотиков?
– Праздничное.
Что это значит?
– Это значит, что я хорошо провожу время. Я не пью, хотя последние года два позволяю себе стаканчик вина, иногда две рюмки коньяка после кофе.
Вы продолжаете курить марихуану?
– Зачем об этом говорить? Я же никого не угощаю. У меня нет желания скрывать то, что я делаю, и я стараюсь не скрывать этого, но это производит противоположное действие. Людям нравится находить повод, чтобы тебя уличить. Они не должны настолько приближаться ко мне, потому что будут воспринимать меня в связи с этой компрометирующей статьей. Мне тяжело думать, что я живу в мире, где твоя откровенность о чем-то, что в глубине души ты сам считаешь вполне нормальным, идет тебе во вред.
Вам бы хотелось сказать, что вы не употребляете кокаин?
– Сказал бы я? Я действительно решил, что мне нечего больше сказать по этому поводу, ничего полезного для меня, да и для остальных.
Что касается вашего якобы употребления наркотиков, похоже, некоторых больше волнует ваше здоровье, чем ваша нравственность.
– Врач, исцелись сам. Я чувствую, что почти всегда знаю, что делаю. Я не пропустил ни одного занятия по актерскому мастерству за двенадцать лет учебы и не пропустил ни одного рабочего дня по болезни за тридцать лет. Моим медицинским свидетельствам, свидетельствам о моем психическом здоровье любой может позавидовать. Я не делаю ничего дурного. Просто стараюсь все делать правильно. Я знаю, кто я, и это правда. Я бы хотел сказать, что мне все равно, что думают люди, но мне не все равно. Все, кто меня знают, быть может, думают, что я… веду себя как мальчишка и проказничаю, но я не считаю, что кто-либо думает, что мною движет какой-то негатив, продажные философии или чрезмерно радикальные моральные взгляды. В сфере работы я известен как образец профессионализма. Мне надо смириться с тем, что мне дают ложные характеристики, потому что контролировать этот процесс немодно. К тому же это мнение обо мне как о бабнике… Не вполне уверен, что оно не вредит делу.
Вы начали свою карьеру в Голливуде как актер, сценарист и продюсер, в основном сотрудничая со студией B-movie Роджера Кормана[132]. Вы были также режиссером двух фильмов: «Поезжай, сказал он» и «Направляясь на юг». Ни один не стал хитом, но оба получили несколько сдержанных рецензий. И все же режиссура, похоже, не является вашей страстью.
– Она то появляется, то исчезает. Это не страсть, потому что я не люблю критику. Пока я не настолько хорош. Если бы у меня не было иной карьеры, то я смелее относился бы к режиссуре. Мне нравится действие. Режиссура для меня – приятная работа. Мне не нужно преодолевать неверие в собственные силы. Поэтому что такого, если я вывернусь наизнанку? Как режиссер я нужен, чтобы помочь другим, и мне это нравится. К тому же я почти ничего не пишу, и это проклятие и мучение моей жизни.
А почему не пишете?
– Не могу сесть. Жизнь распоряжается по-иному – это одна из проблем, когда имеешь много возможностей. В юности я писал, чтобы заработать на жизнь. Получить любое минимальное вознаграждение, установленное Гильдией актеров кино, – это большие деньги. За этот период я написал немного. Я совершенствовался как актер. Я стал продюсером, что снова расширило мои границы как создателя фильма. Примерно тогда же я выработал свое рабочее кредо: ты – орудие в руках создателя фильма, и ты служишь фильму. Если бы у меня не было работы по контрактам, мне кажется, я начал бы сейчас же и сделал бы все возможное, чтобы к концу года мой фильм уже шел в кинотеатрах. Я импровизирую и прописываю многие вещи, которые делаю. Пытаюсь сотрудничать со всеми и в разных аспектах, но меня уже давно не беспокоит, кому доверят писать сценарий.
Вы самоуверенный человек? Какие ваши черты вам не нравятся?
– В сущности, я самоуверенный человек. Мне не нравится, когда я лишен свободы творчества; это меня тревожит, и я думаю: неужели конец? Не опустел ли колодец? Меня беспокоит отсутствие самоуверенности в том человеке, который время от времени должен быть аккуратно одетым или рекламировать себя. Непонятно, почему мне кажется, что я должен это делать. Иногда я не в силах включиться в положительное общение, обращенное ко мне, потому что не уверен, что того заслуживаю. В настоящее время я позволил всем этим симптомам отсутствия самоуверенности просто быть. Я не позволяю им на меня воздействовать. Иными словами, я более комфортно чувствую себя сейчас с моим отсутствием самоуверенности, поэтому в каком-то смысле у меня ее больше.
Вы всегда были уверены в вашем таланте?
– Иногда бывал более уверен, чем теперь. Никто и никогда не скучал, глядя на моих героев, пусть я даже не ведал, что творил. Но меня беспокоила другая сторона дела. Я думал: «Ну, любой может провести этих простаков. Так где же миллион долларов? Почему не все меня любят? Где же награда?» Я разговариваю почти со всеми хорошими актерами, и ни один из них не знает, что он хороший актер.
Вам важно получить премию «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана, сыгранную в «Словах нежности»?
– Я сказал моим спорящим друзьям еще до того, как встретился с организаторами и прочел все сценарии, на кого они должны поставить в Лас-Вегасе, если хотят выиграть. Вот как мне это нравилось. Я открою вам еще одну детскую причину того, почему мне хотелось бы получить награду. Думаю, у вас есть сумасбродные цели в жизни. Мне бы хотелось получить больше «Оскаров», чем Уолт Дисней, и мне хотелось бы получить их в разных номинациях. И некоторое время я мечтаю об «Оскаре» в этой номинации. Проще говоря, мне нравятся награды Академии. И я ярко выраженный дзэн-буддист 50-х – все награды фальшивы, все суета, – но мне нравится видеть какой-нибудь Маунт-Рашмор[133] выстроившихся однажды вечером кинозвезд 1984 года, не важно, какие у них сумасбродные идеи. Занятно. Никому не обидно. За парой исключений мне известно, получу я награду или нет, потому что я слежу за всем этим с детства. И всегда чувствую себя лучше, когда знаю, что не получу, потому что тогда у меня будет просто приятный вечер. Я – Мистер Голливуд. Я всех люблю. Конечно, я веду себя и иным образом, думая, что я наихудший из всех лузеров в истории, и произношу гневные слова. Даже если я не иду на церемонию, я люблю «Оскары». Сижу дома и обсуждаю илисто-зеленое платье и говорю: «Боже, если бы я испытал такой провал на телевидении, я бы застрелился».
Как вы расходуете ваши деньги?
– У меня несколько домов[134], которым постоянно требуется ремонт, поэтому я просаживаю на них много денег. Еще картины – но мне очень не нравится называть их инвестициями; это скорее банковские сбережения, чем инвестиции. Я не торговец и не коллекционер, я сознаю, что не выбрасываю десять тысяч долларов в окно. У меня есть 2 абонемента на игры «Лейкерс» по сто шестьдесят долларов за вечер, хотя я не появляюсь там по полгода. Я следую театральной традиции, гласящей, что тот, кто делает больше всех денег, получает чек. И мне нравится делать подарки.
Сейчас вы счастливы?
– Безмерно. Мне бы очень хотелось увидеть большой, широкий проспект со страшным движением, простирающийся передо мной, но дело не в этом… На меня теперь никто не злится. Я в форме. Мои друзья преуспевают. Но, впрочем, с тех пор, как мне исполнилось двадцать восемь лет, у меня есть бонус времени. Я прожил неплохую жизнь для всякого, кто доживал до такого возраста, поэтому с тех пор у меня большой бонус.
Каков секрет вашей привлекательности?
– Не знаю. Когда я был тинейджером и когда мне было чуть за двадцать, друзья звали меня Великим соблазнителем – хотя они явно не были уверены в моей привлекательности, – потому что им казалось, что я обладаю чем-то незримым, но неисчерпаемым.
И теперь, будучи актером, вы этим пользуетесь. Соблазнять – ваш бизнес.
– (Смеется.) Верно. Но я не хочу никому навязывать свою волю. Я хочу, чтобы этого хотели. Я хочу, чтобы все оставалось так, как есть, и, поверьте, так, как есть (произносит с улыбкой киллера), – это чертовски хорошо.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Обсуждение закрыто.