Робин Уильямс

.

Интервьюер Билл Земе
25 февраля 1988 года
Узнаете этого парня? (Протягивает Уильямсу куклу Морка[167].)
– (Произносит с нотками радости в голосе от встречи с прошлым.) Ой, послушайте, с тех давних пор! Ну-ка, дайте проверить его нос – не застряло ли чего в ноздрях! (Осматривает куклу.) Это чтобы узнать, подлинная ли она. Поразительно. Кукла, говорившая дурным голосом, если потянуть за шнурок сзади, и тогда слышались неразборчивые фразы. Некоторые подавали в суд, потому что случалось, что куклы, которые продавались на Среднем Западе, изрекали: «Трахни себя в зад».


Странно, но ее туловище сделано в 1973 году, а голова – в 1979-м.
– Ох, жуть. Тогда туловище, очевидно, от какого-нибудь старого Солдата Джо или, может быть, от Кена или Барби. Да, вероятно, от Барби. «Мамочки, смотрите, у Морка сиськи!» Так странно снова ее видеть. Так же странно было видеть кукол в разобранном виде, когда шоу отменили. Видели бы вы, как они, обгоревшие, свисали из мусорного ящика. Так странно.
Не знаю, что я испытываю, глядя на него, – ностальгию или тошноту. Похоже, и то и другое. Но как здорово начать с этого интервью. «Я дал ему куклу Морка». Ладно. Давайте мы его пока уберем, хорошо?
Хорошо. Как вы думаете, Морк осложнил ваш путь в Голливуде?
– Едва ли. Нельзя же сказать, что нечто, разогнавшее тебя с нуля до сотни, осложняет твое продвижение. Конечно, это не послужило помехой и в экономическом отношении. Независимо от того, что происходило в телепередачах, у меня всегда был иной имидж – комика из ночного клуба. Если бы я сыграл только Морка и никого больше, это было бы опасно для карьеры, но я всегда держал в кармане фигу, делал что-то другое, кроме Морка. Благодарю Бога за кабельное телевидение. Без него, по-моему, комики умерли бы.
Вы когда-нибудь ощущали дискомфорт перейдя от ТВ к кинематографу?
– У меня была странная привычка выбирать проекты, совершенно противоположные мне, иногда противопоказанные. Сейчас мне говорят о фильме «Доброе утро, Вьетнам»: «Этот фильм до мелочей твой, и в нем ты сыграл лучше всего. Так зачем же было тянуть восемь лет?» Ну, я занимался и другим. Мне хотелось сделать нечто отличное от того, что я делал на телевидении, – не только в «Морк и Минди», но и на кабельном. В общем, я говорил: «Я буду играть. Вот увидите, как я могу играть».
Реальный Адриан Кронауэр не был таким сорвиголовой на радио, каким вы его изобразили в фильме «Доброе утро, Вьетнам».
– Нет, он был очень правильным парнем, похожим на судью Борка[168]. В реальной жизни он не совершал ничего скандального. Он стал свидетелем бомбежки Сайгона и собирался сделать об этом репортаж – его предложение отклонили, но он сказал: «О’кей». Он не хотел выступать против системы, потому что за это можно попасть под трибунал. Так что да, мы допустили некую вольность в сценарии.
Но он крутил по радио рок-н-ролл, входил в образ, транслируя стандартные армейские сообщения, и приветствие «Дооооооброе утро, Вьетнам!» действительно было его фирменным знаком. Он говорит, что, когда солдаты в полевых условиях слышали его коронные слова, они отвечали ему по радио: «Иди ты наааа… Кронауэр!»
Я слышал, вы сымпровизировали несколько персонажей по радио, которых мы так и не увидели в фильме. Помните каких-нибудь?
– В фильм не вошло много материала, потому что шутки требуют много постановочного времени и могут оказаться слишком сырыми. Я пытался пошутить по поводу мин-ловушек и сказал (в духе черного солдатского юмора): «Ну, если это мышеловка, то входите в нее строем». Служба Радио ВС США обычно передавала номера, выигравшие в «Бинго», поэтому я попробовал так: «Наши счастливые номера „Бинго“ – 14, 12 и 35. Если вы спали с одной из этих девчонок, немедленно обратитесь к врачу!»
Как вы думаете, Боб Хоуп[169] одобрил ваше вторжение на его территорию? Кажется, он оказал вам холодный прием на телешоу Джона Карсона несколько недель назад.
– (Произносит, изображая Хоупа.) «Да, какой востоооооорг!» Не знаю. Разумеется, я «прошелся» по нему в фильме: «Боб Хоуп не играет в полицейских фильмах. Бобу нужно место, где можно развернуться». По-моему, Хоуп знал об этом, потому что в какой-то момент наклонился ко мне и сказал: «Знаешь, я был во Вьетнаме в 1965 году, но никто не видел – власти не хотели собирать всех знаменитостей в одном месте». Как-то раз он говорил о Персидском заливе, и я сказал: «Если хочешь, я поеду». Он ответил: «Да, ладно». Иначе говоря: «Скорее у меня вырастет третье яйцо, чем ты туда попадешь».
Вы впервые в жизни посещаете психотерапевта. В вашем окружении говорят, что вы психически здоровее, чем всегда.
– (Ухмыляется.) Да, они купились.
Трудно ли было обрести внутреннее спокойствие?
– Ох, внутреннего спокойствия нет. Не думаю, что есть такой человек, который сказал бы: «Теперь я в согласии с самим собой». Это значило бы, что ты отдал концы, согласны? Ты уже вне своего тела. Я чувствую себя гораздо спокойнее. И психотерапия немного помогает… То есть она очень помогает. Заставляет тебя все заново передумать – свою жизнь, отношение к людям, насколько ты можешь справиться с желанием, чтобы все было «как у тебя», пока от тебя еще хоть что-то остается. Заставляет осознать пределы своих возможностей – «на что я способен и неспособен».
Похоже, что Робин Уильямс стал взрослым.
– (Шутливо.) Да, верно. (Произносит, изображая фрейдистского психоаналитика.) «Но вы все еще много говорите о вашем слюнявчике, правда?» Это был трудный год: смерть отца, развод с женой, жизненные, деловые, личные вопросы. Мне даже советуют разослать буддистские благодарственные открытки, поскольку буддисты считают, что все, что осложняет вам жизнь, заставляет вас собраться.
Вы обращались к отцу: Мистер Роскошь – он был на редкость элегантным мужчиной, обладающим властью руководителем автомобильной компании. В конце его жизни вы увидели его иным?
– За последние годы мне довелось увидеть его с другой стороны. Я понял, что на деле он не такой уж смелый, что у него есть более темная сторона, созданная оборотной стороной работы. Он был намного старше меня; он умер, когда ему был восемьдесят один год. Еще четыре года назад я соблюдал дистанцию из уважения к нему. Потом мы сблизились. Такое чудесное ощущение, когда отец перестает быть для тебя божеством, а становится просто человеком, когда он нисходит с пьедестала, и ты понимаешь, что он – человек с присущими ему слабостями. И ты воспринимаешь его как живого человека, а не как манекена.
Вы были рядом с отцом, когда он умер?
– Я был здесь, в Сан-Франциско, а он умер дома, в Тибуроне[170]. Так что я был рядом. Он перенес операцию и прошел курс химиотерапии. Странно. Каждый думает о своем отце как о ком-то непобедимом, а под конец видит такое маленькое, тщедушное создание, почти одни кости. И тебе приходится проститься с ним как с таким хрупким существом.
По крайней мере, он был дома и умер очень тихо, во сне. Мама думала, что он все еще спит. Она спустилась и все пыталась его растормошить. Тем утром она мне позвонила и сказала (произносит спокойно и без эмоций): «Робин, твой отец умер». Она была, наверное, в шоковом состоянии, но в ее голосе была нотка радости, наверно, потому, что он умер без мучений.
Правда, что вы развеяли его прах?
– (Сдавленный смех.) Да, это было удивительно. Печальное и в то же время расслабляющее и замечательное дело в том смысле, что оно объединило меня с моими двумя сводными братьями. Оно как бы сплотило нас как семью, мы стали ближе, чем раньше. Мы всегда жили врозь.
В тот день мы собрались прямо на берегу моря перед родительским домом. Занятно было. Настал момент, и я высыпал пепел, и он уплыл в туман, а над нами летели чайки. Поистине момент просветления. Потом я заглянул в урну и сказал брату: «Тодд, осталось еще немного пепла. Что делать?» Он сказал: «Это папа – он не хочет уходить!» Я подумал: «Да, ты прав, он еще держится». Он был удивительный человек, которому хватало смелости не сковывать своих сыновей в их действиях, он буквально говорил: «Я вижу, вы что-то задумали, – ну так делайте».
Чему научило вас отцовство?
– Тому, что почти все твои действия отзовутся на ребенке. И я на учился не озабочиваться тем, будет ли он любить меня, – по крайней мере, пока между нами достаточно прочная связь. Научился не пытаться навязывать любовь. Это невозможно. Все, что можно сделать, – это попытаться создать для него достаточно надежный и стабильный мир, в котором он будет счастлив. Мне хочется защищать его и укрывать от посторонних глаз. Хочется, чтобы у него была своя жизнь.
Вам не кажется, что вы играете для него?
– Да, и когда-нибудь он это полюбит. Я показал ему номер – надел на кулак нагрудник и стал Матерью Терезой. Изобразил ее пьяной и заставил пить воду, которую пролил себе на руку. Ему это понравилось. Трудности возникают, когда вам надо отлучиться и оставить его на время играть одного. Дети – это наркотик. Я всегда говорил, что кокаин ничто по сравнению с ними: вы превращаетесь в параноика, не спите и дурно пахнете. Дети все время разные. Это такое драгоценное время. Некоторые строки в «Гарпе»[171] так точны. Я и вообразить не мог, что буду буквально сидеть и смотреть на спящего ребенка. Но это так. Никогда не думал, что так может быть на самом деле.
Вы уже давно не употребляете наркотики?
– Пять лет. За полгода до рождения Заха окончательно завязал.
Вы помните ваше последнее появление на обложке журнала Rolling Stone, в 1982 году?
– Ведь это была главная предпосылка, чтобы я завязал с наркотиками?
Заголовок гласил: «Робин Уильямс завязал». Скажите честно, это действительно конец главы о злоупотреблениях в вашей жизни?
– Пути назад нет. Я понял, что не стал бы никому объяснять, почему я употреблял кокаин. Кокаин превращал меня в параноика. Если бы я давал это интервью на кокаине, то все время смотрел бы в окно и думал, что кто-то лезет на пятнадцатый этаж, чтобы арестовать меня или вышибить дверь. Тогда я не смог бы беседовать. Возможно, кое-кто и принимает кокаин для улучшения обмена веществ, но я буквально засыпаю. На меня он действует как депрессант, как бы отгораживая меня от людей и от мира, которого я боюсь.
Думаю, подниматься вверх было несколько туговато.
– Мне было двадцать шесть лет, и вдруг – бац – все эти деньги и журнальные обложки. Все это наплывает на тебя среди наркотиков, женщин и всего прочего, и тебя это все поглощает. С этим, пожалуй, даже сам Ганди не справился бы. (Говорит, изображая Ганди, нанюхавшегося кокаина.) «Одну „дорожку“, пожааалста. Еще немножко, и я спасу мир – к черту Индию!»
Рассказывая о вашей женитьбе пять лет назад, Валерия сказала: «Если бы я говорила: „Не преступай этой черты“, думаю, он пошел бы еще дальше». Оглядываясь назад, скажите – она была слишком терпима и все вам прощала?
– Может быть. Не думаю, что я зашел бы далеко. Мне кажется, я уже ждал того, чтобы кто-нибудь сказал: «Хватит». В конце концов, мне пришлось выработать свою линию. Любой, кто в конце концов дает себе под зад и хочет завязать, вырабатывает собственную линию. Потому что понимаешь, что стоишь на краю.
Крах вашего брака стал для вас большим разочарованием?
– Это не разочарование. Вот почему психотерапия помогает. Это заставляет вас взглянуть на свою жизнь и понять, что функционирует, а что нет. Не стоит биться головой о стену, если что-то не получается. Вот почему лучше расстаться, чем каждый день обзывать друг друга ослами. В конечном счете все идет наперекосяк. Мы изменились, и все эти уходы и возвращения со словами: «Погоди, мне нужна помощь» – просто ужасно мучительны.
Вам не кажется, что с вами нелегко жить, даже когда вы освободились от наркотической зависимости?
– О боже, да. Я неважнецкий. Синдром «люби меня» в сочетании с синдромом «черт бы тебя побрал». Вроде того анекдота о женщине, которая подходит к комику после представления и говорит: «Боже, как мне нравится то, что вы делаете. Мне хочется выбить из вас мозги!» А комик спрашивает: «Вы смотрели первое или второе представление?» Одну руку протягиваешь, а другую убираешь.
Вы не могли раньше пройти лечение, чтобы избежать многих неприятностей? Вы боялись этого?
– Немного. Моя мама, последовательница учения «Христианская наука», следует тому принципу, что себя всегда можно излечить. Поэтому я сказал: «Ну, я приведу себя в порядок». Но кое-что невозможно привести в порядок. Но вылечить себя можно. Я справился с наркотиками один – никогда не лежал в клинике.
Возможно, вы единственная знаменитость, которая справилась с наркотической зависимостью без услуг клиники Бетти Форд. В чем ваш секрет?
– Из алкоголизма я выходил постепенно. Я кончил пить точно так же, как и начал. Вы постепенно переходите от виски к смешанным напиткам, затем к вину, к вину с соком и, наконец, к шампанскому. С кокаином такого плавного перехода не получается. Требуется несколько месяцев. Кто-то сказал, что становится ясно, что вы завязали с кокаином, когда перестаете о нем говорить. Значит, его больше нет. Как бы оторваться от земли и посмотреть на Питтсбург с высоты птичьего полета. К тебе подходят люди с дергающимися челюстями, а ты думаешь: «Гм, и я был таким». Вдруг понимаешь, что, если бы при дневном свете увидел людей, с которыми общался ночью, они бы до смерти тебя напугали. Иные жуки выглядят лучше.
Как вы думаете, сколько денег вы потратили на ваше увлечение наркотиками?
– Самое странное по части наркотической зависимости то, что мне не часто приходилось выкладывать деньги. Когда ты знаменит, то почти все дарят тебе кокаин. Это дает им некую власть над тобой; по крайней мере, ты оказываешься их должником в социальном плане. И это также старинная хитрость совершенной рекламы. Они могут заявить: «Я накачал Робина Уильямса». «Да? Дай-ка и я куплю один грамм». Чем больше ты увлекаешься, тем больше суеты вокруг. Тебя обводят вокруг пальца. Я пошел к одному врачу и спросил: «Есть ли у меня проблема с кокаином?» Он спросил: «А сколько вы употребляете?» Я ответил: «Два грамма в день». Он сказал: «Нет, никаких проблем». Я сказал: «О’кей».
Несколько лет назад вы закончили ваше кабельное шоу миниатюрой об Альберте Эйнштейне. Вы процитировали его: «Мое ощущение Бога – это мое ощущение чуда во Вселенной». Что значат для вас эти слова?
– Вы не можете не видеть этого, когда оказываетесь перед стихией. Например, вы занимаетесь сёрфингом на Мауи, и вдруг на вас движется волна высотой десять футов. Вы начинаете ощущать свою смертность. Или когда вы видите нечто невероятно прекрасное. Я понял это, наблюдая за развитием Захарии. Вот существо, вы и не вы, которое постепенно растет и формирует собственные мнения.
Это коренится и в чувстве ужаса от того, что совершается в мире. Климат планеты меняется так невероятно быстро, вызывая небывало сильные снежные бури и засухи. Теперь появилась огромная дыра в озоновом слое. Еще Шекспир сказал, что наша планета создана из такого тонкого, уязвимого вещества. Это как выигрыш один из миллиарда. А мы его продолбали.
Эйнштейн – ваш идол, да?
– Да. Добрый старый Эл. (Хихикает.) Представьте, что Эл воскрес. (Говорит, изображая Эйнштейна.) «Итак, все относительно. Значит ли это, что я могу заниматься любовью с моей мамой? Нет, извините, шутка! Мне пора… Я вернулся, чтобы сделать бомбу. Нагасаки! Кто там? Я пошутил! Эй, мне пора!» Ну, правда, востооооорг?

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Обсуждение закрыто.