Гаральд Юнке или семь дней целебной комы

.

Как ослику морковку, так и мне достаточно только повесить перед носом специальное предложение, и я уже бегу. Так я оказался в 1990 году в рамках программы помощи жителям бывшей ГДР «полноценная вечеринка — половина налогов» на огромной стройке под названием Берлин. Тот, кто оказывался главным жертвователем, должен был платить налогов с прибыли на двадцать процентов меньше, чем вся остальная республика. Хорошая штука.


Кроме эффекта экономии капусты, я нашел в Берлине другие клевые вещи: никакого страха перед призывной комиссией. Ведь здесь меня не могли призвать на службу. А этого я хронически боялся (даже тогда, когда меня, девятнадцатилетнего, признали негодным к военной службе).
Ведь большинство мужчин мирятся со службой в армии, как с грибком на ногах. Некоторые мазохисты даже особо подчеркивают, какой же это важный опыт для их жизни. Спасибо, только без меня! Я не хотел позволить украсть у меня восемнадцать месяцев моей жизни.
Еще до этого мы с друзьями жарко спорили, как можно смухлевать на медицинском освидетельствовании: все упирали на «проблемы с сердечно–сосудистой системой» (пять кило таблеток, шесть литров кофе, три дня не спать = сердечный приступ в чистом виде). Я предпочел сделать ставку на невроз и хроническое чувство страха. Это не требовало стольких усилий.
Тогда как врачи из медкомиссии до упаду смеялись над моими товарищами и за три секунды написали об их пригодности, я строил из себя дурачка:
«Да, ну, и когда я еду на машине», — объяснял я врачу, преданно вскинув глаза, — «то деревья все время кричат мне: езжай на нас, Дитер! Езжай на нас! И обрывы зовут: спускайся сюда! Спускайся сюда!» Врач смотрел на меня с долей скептицизма. И я подумал: черт возьми, Дитер, придумай лучше еще что–нибудь! Он тебе все еще не поверил!
«Я не могу спать в одной комнате с другими мужчинами, тогда меня охватывает бесконечный страх».
На что врач лишь насмешливо взглянул на меня и спросил: «Скажите–ка, господин Болен, Вам, наверное, просто не хочется служить?»
Думаю, в этот момент я выглядел довольно смущенным. Собственно говоря, мне мое представление показалось достаточно убедительным. Но потом я заметил: этому типу я пришелся по душе. На это у меня нюх. Симпатия витала в воздухе и в его глазках, хотя я не думаю, что он был гомосексуалистом. Так всегда с Боленом, его считают либо: а) клевым либо б) дерьмом. Никакой середины.
Ну, и я смело ответил без запинки: «Да, я действительно не хочу туда».
Бинго! Расклад оказался верным. Мой честный ответ явно ему понравился. После всех этих потных от страха Я–хотел–бы-но–не–могу–сердечный-приступ наконец–то нашелся один, который сказал: я просто не хочу!
«Окей!» — доктор нацарапал на клочке бумаги какое–то замечание, — «Это мы устроим».
С тех пор прошло пятнадцать лет. Собственно, все уже быльем поросло. И все–таки я живу в постоянной паранойе, что кто–нибудь вынет из шкафа мое дело со словами «А про него–то мы забыли!»
Поэтому в Берлине я чувствовал себя так легко и свободно, словнона коленях у праотца Авраама.
Подкопив карманных денег, я обзавелся шикарным пентхаусом. Наш новый дом находился прямо в Грюневальде. Менее, чем в сотне метров от нас находилась резиденция ГарольдаЮнке. Мрачная вилла тридцатых годов с окнами–бойницами и двухметровым забором вокруг сада.
Зато внутри все было устроено с бесконечной роскошью: шелковые обои, азиатские вазы, зимний сад с зеркальными стенами и балдахином, открытый бассейн, который чистил робот.
Мы с Гарольдом были не только соседями, мы разделяли одну и ту же страсть: велогонки. Ведь Дитер Болен катается не только на своих крутых Феррари. Он умеет здорово крутить педали драндулета. На свете есть много мест, в которых ты многого не увидишь, если едешь не на велосипеде. Зюльт, например. Зюльт без велосипеда — как клубника без сбитых сливок, как шампанское без искорок. Ты кое–что делаешь для собственного тела. Ты ощущаешь ветер и солнце на твоей коже. У тебя есть время, чтобы прочувствовать ландшафт в совершенно новой перспективе. И вместе с тем ты можешь болтать с подругой. Так сказать, небеса на земле. Разве только ты уже битых три года живешь с девушкой ростом метр шестьдесят родом из Парагвая, которая, проехав четыре километра по полю, кладет свою лапку тебе на плечо и оставшиеся шестнадцать километров просит повернуть назад, в Лист.
Когда Гарольд впервые налетел на меня на своем велосипеде, я еще подумал: вот, Дитер, сейчас он наверняка уставится в другом направлении и сделает вид, будто не заметил тебя. Но Гарольд оказался не таков. Он шумно раскланялся со мной, а уж выглядел — кровь с молоком, здоровяк. Он был совсем иным, нежели все эти звездные воображалы а-ля Вестернхаген или Гренмейер. Они верят, будто они — пуп земли, и им жалко выдавить из себя «Привет!». И, кроме того, они держат свою публику за сборище глупцов. Гренмейер, к примеру, раньше предпочитал парковать свой Даймлер Бенц за углом, чтобы фанаты не увидели его в этой машине. Вестернхагенвсякий раз перед выступлением снимал свои эксклюзивные шмотки от кутюр и дорогие часы. Потом он натягивал дешевые джинсы и при помощи своих стилистов, специально привезенных для этой цели, укладывал свои четыре волосинки в прическу «революционера». И все это для того, чтобы выглядеть, как этого от него хотят и как привыкли люди.
«Эй, да Вы же тот самый господин Болен», — воскликнул Гарольд, все еще запыхавшийся.
«Э-м! Да!» — ответил я.
А он на это так любезно: «Итак, я хочу Вам сказать: если Вы впредь снова попытаетесь отбить у меня заголовки первой страницы «Бильд», тогда я действительно разозлюсь. Сейчас я разъясню Вам иерархию птичьего двора: король заголовков здеся я, а Вы, Вы обязаны дальше писать свой музон. Эт ясно?» — а потом он рассмеялся.
Так завязалась болтовня о знаменитостях в общем и о некоторых в отдельности.
«Черт возьми, они вечно говорят гадости обо мне! Я этого не понимаю!» — пожаловался я и выложил Гарольду все, что лежало у меня на сердце, как это рассказывают собственному отцу, — «В нашем бизнесе все так нечестны и так льстивы!» — причитал я, — «Я не могу никому доверять. Ни на кого положиться. И стоит мне отвернуться, как я тут же получаю нож в спину. И не найдется никого, кто сказал бы: 'Эй, здорово ты это сделал, Дитер!' А эти придурки из прессы! Вот главные лжецы! Они вечно придумывают всякие гадкие истории обо мне!»
«Ну, на эт я смарю не так, как Вы, Дитер», — прервал он мои причитания, — «любая реклама — хорошая реклама! И пока журналисты правильно пишут мое имя, мне насрать, раздует ли газета скандал обо мне или нет. Нужна чуток уметь договориться с владельцами прессы. Эт правда! В сегодняшнем «Бильде» не сегодня — завтра Конопке обведут вокруг пальца. И ты увидишь, по крайней мере послезавтраони найдут себе другую свинью».
Было заметно, что эта тема его невероятно забавляла.
В нем было нечто от симпатичного эгомана. Для него весь мир вертелся вокруг одного человека — вокруг Гарольда Юнке. Жизненное кредо: Германия меня любит. Германия пойдет за мной в огонь и воду. Поэтому в противоположность ко мне он не боялся журналистов. А, может быть, он просто нашел свой собственный способ управиться с этим идиотским бизнесом: просто не задумываться.
Чем дольше он говорил, тем больше росло мое уважение к нему. Передо мной стоял тип, каких мало. Уникум. Невероятно интересный. Прямой и не изворотливый. И даже более того: у меня возникло чувство, что он хочет помочь моей карьере. По типу: я расскажу тебе о моих проблемах. И тогда ты поймешь, что дерьмо, в котором ты увяз, — самые обычные неприятности, ничего страшного.
Например, когда я сказал: «Мне сейчас не очень–то хорошо. Мы с женой поссорились и расстались. Дети живут с ней. Они там вчетвером, полтора и еще три месяца. Как мне объяснить им, что произошло? Они же теперь думают обо мне, будто я не люблю их больше. Меня терзает тотальное чувство вины».
И Гарольд ответил: «Черт возьми, у мяня пааално проблем с моей женушкой и дитями. Я ж кажный день в разъездах с театральным турне. Ну, перехвачу я ту иль другую девку — и чо? А потом проблемы дома с моей мулей. А чо касается моего младшего сына — вааще труба. Совсем не так, как я се представлял. Надеюсь, из пацана со временем чо–то выйдет. Парень причиняет мне одно лишь горе. Но как я там всегда гоорю? Главное — шоб здоровье было».
У меня возникло стойкое чувство: Гарольд и его жена разлюбили друг друга. Супружеские проблемы и заграничные вояжи — еще более или менее. А вообще, единственное, что, казалось, могло его взволновать, это забота о его неудавшемся сыне.
По прошествии нескольких недель мы вновь встретились воскресным днем. На этот раз Гарольд чувствовал себя не столь хорошо. Чем и не упустил возможности поделиться.
«Эти болваны на телевидении! Чо они собственно, со мной сделали? Они все меня только обсирают! Я больше не стану это терпеть! Эти свиньи!» Он не умолчал ни о чем. От его вялости и рассудительности не осталось и следа. Меня даже как–то успокоило то, что Гарольд мог так же кипеть от ярости, как и я.
После того, как он порядком побушевал и отвел душу, мы перешли на «ты».
«Знаешь», — сказал он, — «мы непременно должны сделать что–нить вместе. Давай подем в студию. Я спою тебе пару песен Фрэнка Синатры — чо скажешь? Ты ж могешь чо–нить сделать из этого!»
Легко заметить, как его вдохновляют собственные идеи, как легко он приходит в удар: «Ты хошь че–нить сделать перед камерой? Хошь? Типа, собственное шоу?» — хотелось ему все знать.
Напомню: я пишу о 1990 годе. Правда, тогда я уже шлялся не в кремовых спортивных костюмах, а переоделся в рокера. И все–таки я не был тем, кого можно было бы назвать любимцем публики. Я даже во снах не смел грезить о телевидении. «Ну, я не знаю…», — только и выговорил я.
«Нет–нет», — Гарольд отмел все мои размышления, — «Я думаю, шо ты веселый парнишка. Мы с тобой родственные души! Я эт чую! Мы оба работаем на одной и той же сумасшедшей волне!»
Его восторг передался и мне. А от меня ему. Своего рода воздушное опыление. В конце концов, мы обнялись. Если бы в лесу оказался пастор с кольцами, мы оба не раздумывая заорали бы «Да, я хочу!».
И вдруг я полюбил его. И вдруг у меня возникли материнские чувства.
«Скажи–ка, Гарольд», — обратился я к нему, — «почему ты себя так истязаешь? То и дело читаешь это дерьмо с алкоголем про тебя. Я этого не понимаю! Тебе же это совсем не нужно!»
Но Гарольд был как все, кто зависит от бутылки: он просто не видел в этом проблемы.
«А, чушь, мужчине это положено! Время от времени я просто должен напиться!»
С такими словам Гарольд оказался в хорошей компании. Дело в том, что то же самое уже слышали от Драфи Дейтчера и сотоварищей.
Временами, когда мы, болтая, стояли в тридцати сантиметрах друг от друга, я почти не ощущал запах леса и лесной земляники. Потому что Гарольд уже в десять часов утра позволил себе глоточек фруктового ликера.
Но злиться на него за это я не мог. Ведь передо мной стоял пожилой человек в дорогом костюме. С прищепкой на ноге, чтобы штанина не попала в велосипедную цепь. Для меня это был не пьяница, а ухоженный, дорогой, седовласый, обаятельный добрый сумасшедший. И я хорошо понимал: просто человек, связанный с искусством, вкладывает в свою профессию много времени и жизненных сил. Все это вместе с запущенной личной жизнью крадет у тебя счастье. Нужно быть невероятно сильным, чтобы несмотря на спуски и подъемы жизни шоу–мена переносить восторги сцены и одиночество гостиничного номера. Многие прибегают к маленьким утешителям и помощникам…
К сожалению, из нашей с Гарольдом совместной работы так ничего и не вышло. Зато год спустя он увел у меня из–под носа богатенького рекламного дельца. Я должен был сидеть в рекламе «Молока Мюллер» развалившись на диване, открывать пахту и говорить: «Уфф, сперва мне нужно подкрепиться!»
А потом — панорамный кадр. И вдруг в «Бильде» — дамские трусики, висящие на подлокотнике кресла.
Сценарий и договора были готовы к подписанию. Это должно было принестипятьсот тысяч марок.
А потом Гарольд из–за своего питья на спор три дня не исчезал из самых интригующих заголовков «Бильд». Среди прочих был и такой:
«После семи дней целебной комы — Юнке открывает глаза»
Конечно, такое мне было бы нелегко перебить. В конце концов, Гарольд получил рекламный контракт и вместе с ним бабки. Позднее я понял, что девиз Гарольда был верным: «Любая реклама — хорошая реклама».
Позднее мы с Гарольдом снова и снова встречались на разного рода телепередачах и ток–шоу. Он каждый раз подходил ко мне, признавая, любовно хлопал по спине: «Черт возьми, Дитер, что мне еще придется прочесть о тебе?»
Возможно, иногда он бывал немного неуклюж. Но все, что он говорил, он говорил от чистого сердца.
Когда я два года назад прочел, что Гарольда выкинули в дом престарелых, я чуть не разрыдался. Это разбило мне сердце. Я поймал себя на мысли: давай, поезжай туда и забери его! Такого нельзя с ним делать!
Для меня твердо определено: когда мои родители не смогут больше заботиться о себе, они приедут ко мне, в Розенгартен. Я сниму для них целую улицу. И найму кого–нибудь, кто станет готовить вкусную еду и смазывать маслом коляски.
И еще одно определено точно: я никогда в жизни не стал бы фотографировать их с глупым плюшевым медведем в руках.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Обсуждение закрыто.

теща хочет хуй смотри порно с зятем на www.pornoxyu.biz в хорошем качестве